Психология. Мысли врача

Теперь мы приступаем к рассмотрению совершенно другой категории тестов, известных под общим названием «проективных тестов». Они основаны на гипотезе, которая гласит, что мы проецируем наши мысли и страхи, наши амбиции и затаенные переживания на плохо структурированный материал. Специалист-психолог затем может исследовать продукты нашей внутренней деятельности и восстановить те идеи и мысли, которые породили их.

Наиболее известный пример проективного тестирования — тест Роршаха. Испытуемому показывают ряд чернильных пятен (цветных или черно-белых), имеющих симметричную, но лишенную какого-либо глубокого смысла форму. Его просят сказать, что они напоминают ему. Обычно психолог получает такие ответы, как «две ведьмы», «бабочка», «две старухи» и тому подобное. Существуют различные методики.

Одним из самых волнующих вопросов, который следует из пионерского исследования Сперри, является вопрос о том, действительно ли он продемонстрировал существование двух самостоятельных мозгов, обладающих каждый своим собственным сознанием. Сам Сперри считал, что это действительно так. В своем докладе в академии наук он заявлял: «Все, что мы увидели, указывает на то, что хирургическая операция дала этим людям два мозга, а точнее два отдельных сознания. Все, что происходит в правом полушарии, происходит вне какого-либо участия левого полушария». Надо сказать, очень категоричное утверждение.

Ученые пребывают в нерешительности по отношению к смелым выводам Сперри. Часть проблемы состоит в том, что мы понимаем под «сознательным ощущением». В полушутливой форме это было определено как «то, что делает вас больше собакой, чем компьютером», но возможны и другие различные определения.

Наиболее удачная попытка решить вопрос о двойном сознании была предпринята до сих пор Леду, Вильсоном и Газзанига. Так как сравнительно легко оценить характер и ограничения сознания в «говорящем» левом полушарии, но гораздо труднее это сделать в отношении «немого» правого полушария, они решили использовать в качестве испытуемого Пола С, мальчика с большей языковой репрезентацией в правом полушарии, чем наблюдалось у какого-либо другого пациента с расщепленным мозгом.

В одном из опытов одному из полушарий предъявлялись слова и испытуемого просили оценить их по шкале «плохо/хорошо». Многие из предложенных слов вызвали заметно разные оценки в разных полушариях, причем оценки правого полушария были неизменно ближе к негативному концу шкалы, чем оценки левого полушария. Такие слова, как «Пол», «мама» и «секс», оценивались как очень хорошие левым полушарием и как очень плохие правым полушарием. Эти отличия дают основания предполагать, что каждое полушарие обладает своей уникальной системой субъективного оценивания людей и явлений.

Особенно многозначителен тот факт, что в день, когда были получены эти различия, Пол испытывал трудности в общении с окружающими. Все выглядело так, словно он был в буквальном смысле не в ладах с собой. Когда он оценивал те же самые слова в следующий раз, он вел себя спокойно и послушно. Его изменившееся к лучшему настроение в этот раз отразилось главным образом в более положительных оценках правого полушария, что подкрепляет идею о том, что правое полушарие в некотором смысле более «эмоционально». В этот раз оценки были очень сходными в обоих полушариях.

Дальнейшее свидетельство в пользу представления о том, что каждое полушарие имеет свое независимое сознание, было получено, когда Пола спросили о том, кем бы он хотел стать в будущем. Левое полушарие выдало слово «конструктор», а правое полушарие выдало слово «автогонщик». Таким образом, Сперри, видимо, был недалек от истины, предполагая, что два сознания могут сосуществовать в одном теле, но это может происходить только при условии, что каждое полушарие обладает некоторыми языковыми навыками.

Во многом то же самое можно сказать о других тестах личности, основанных на психологических оценках. Хорошо известно, что эмоциональные реакции тесно связаны с физиологическими изменениями; таким образом, страх и гнев сопровождаются усилением частоты сердцебиений. Если бы нам пришлось отбирать людей для работы, требующей умения сохранять совершенное спокойствие и уравновешенность в условиях серьезной опасности, мы могли бы подвергать стрессовому воздействию в лаборатории (угроза электрического удара, скажем) и измерять усиление сердцебиений, вызванное угрозой либо действительным применением электрического тока. Испытуемые, у которых наблюдалось бы резкое усиление частоты сердцебиений и ее медленное снижение, едва ли бы считались пригодными к работе, которая требует большого хладнокровия.

Существует немало подобных психологических способов, которые могут использоваться и используются в качестве методов измерения и оценки личности, но они обычно требуют сложного лабораторного оборудования и, следовательно, не очень применимы для проведения обычной оценки личности. Однако в особых случаях, а также когда количество испытуемых не слишком велико, психологические тесты могут использоваться очень эффективно.

Наиболее древние и широко используемые методы измерения личности — наблюдение и анкеты. В действительности анкеты произошли от более древней методики, а именно от самонаблюдения. По сути, мы спрашиваем людей о результатах их собственных наблюдений за прошедшие годы. Предположим, нас интересует такая черта личности, как общительность. Мы могли бы наблюдать за человеком, посмотреть, как часто он ходит на вечеринки, со сколькими людьми он там общается, сколько времени он проводит в одиночестве у себя дома и так далее. Это было бы случайным или неконтролируемым наблюдением; мы ничего не делаем в этом случае, чтобы ограничить нашего испытуемого, и, очевидно, мы не можем наблюдать за всеми важными проявлениями его поведения — ведь мы не можем следовать за ним все 24 часа, и даже если бы могли, наше присутствие, несомненно, изменило бы его поведение. Потому более надежным, чем наше наблюдение, вероятно, является его собственный отчет о своем привычном поведении, данный устно или в форме ответов на вопросы анкеты, — в конце концов, он всегда с собой! Конечно, нам пришлось бы доверять ему; если бы у него были веские причины обманывать нас, тогда мы не могли бы полагаться на его ответы. Но в большинстве случаев наши оценки поведения человека и его личные оценки собственного поведения, которые он дает в ответах на вопросы анкеты или во время беседы с психологом, вполне согласуются между собой.

Сперри сумел подтвердить это очень убедительным образом. Он обнаружил, что визуальный материал, проецируемый в левое полушарие, пациенты могли описывать устно и письменно без каких-либо особых затруднений. Но когда тот же материал предъявлялся правому полушарию, пациент настойчиво утверждал, что ничего не видел или что видел только вспышку света. Однако если затем пациента просили указать левой рукой на соответствующую картинку или предмет, он без особого труда указывал на ту самую картинку или на тот самый предмет, о которых он только что говорил, что их не видел!

В забавном варианте этого эксперимента пациентке предъявляли ряд нейтральных геометрических фигур. Затем правому полушарию очень быстро предъявлялась фотография обнаженной женщины. Пациентка заявляла, что ничего не видела, но ее губы расплывались в лукавой улыбке и она начинала смеяться. Когда ее спрашивали, над чем она смеется, она отвечала: «Не знаю… ни над чем… как-то стало вдруг смешно».

Мы уже упомянули, что обычно правое полушарие не осуществляет контроль за речью. Однако наблюдения, сделанные Сперри и его коллегами, указывают на то, что правое полушарие способно понимать до известной степени как письменные, так и устные слова. Если название предмета (например, «ластик») быстро предъявлялось правому полушарию, пациент был способен выбрать ластик среди других предметов с помощью одного только прикосновения левой руки (контролируемой правым полушарием).

Правое полушарие даже было способно отвечать на такие команды, как: «Достаньте фрукт, который больше всего любят обезьяны», — пациенты были вполне способны вынуть банан из пакета с муляжами фруктов левой рукой. Пациенты отличались друг от друга с точки зрения языковых способностей правого полушария. Наиболее способный пациент мог передать по буквам простые слова, раскладывая пластмассовые буквы левой рукой на столе, но после того как он указанным образом составлял слово, он не мог назвать его.

Мы могли бы сделать наше наблюдение более полноценным, если превратим его в контролируемое наблюдение. Предположим, что в качестве проявления нашего интереса к общительности мы захотели выяснить точно, как общительные и необщительные люди ведут себя во время разговора с незнакомыми людьми. Случайное наблюдение не позволило бы нам быть точными в наших оценках прежде из-за случайного характера встреч. Мы не смогли бы сказать, до какой степени реакции наших испытуемых определялись их собственной личностью или личностью тех, с кем они общались. Мы сможем решить эту проблему, если организуем встречи наших испытуемых с подставным лицом, которое всегда будет вести себя определенным образом в независимости от того, с кем он встречается. Например, наш сообщник может следовать такой инструкции: не проявлять инициативу в первые пять минут общения, стать разговорчивым в следующие пять минут, а затем снова демонстрировать молчаливость. Встреча может быть инсценирована в лаборатории, а разговор может быть записан на пленку. Экспериментатор может также наблюдать за происходящим через тонированное стекло; он может даже снять поведение испытуемого на видео, чтобы затем иметь возможность подсчитать количество раз, которое испытуемый улыбнулся, моргнул, посмотрел на подставного собеседника и так далее. С помощью этого мы можем получить очень точный отчет о поведении испытуемого и можем сравнить его с поведением других испытуемых в такой же ситуации. Контролируемое наблюдение может быть очень хорошим методом измерения личности.

Другим способом улучшения случайного наблюдения является введение системы учета времени. Предположим, что нас интересуют проявления агрессивности у детей, и мы хотим оценить группу детей в этом отношении. Мы могли бы несколько раз ходить на игровую площадку и наблюдать за поведением детей. Но это было бы не очень точным методом измерения данной черты — мы, возможно, уделили бы больше внимания одним детям и меньше другим. Для точности нам нужно было бы составить список детей и тратить на наблюдение за каждым ребенком ровно 60 секунд. Когда мы дошли бы до конца списка, мы начали бы все с самого начала. У нас также должен был бы иметься перечень тех особенностей, которые нас интересуют в поведении группы детей, и секундомер, чтобы могли фиксировать продолжительность каждого типа поведения. Если бы мы продолжали наши наблюдения регулярно в течение нескольких месяцев, мы могли бы затем проанализировать наши результаты и посмотреть, насколько постоянно ведет себя ребенок таким или другим образом — иными словами, действительно ли агрессивность характерна для некоторых детей или же она является случайным типом поведения? Такой вид наблюдения все еще оставался бы натуралистичным, но был бы более контролируемым и, следовательно, более надежным, чем случайное наблюдение.

До сих пор мы говорили преимущественно о проблемах, с которыми столкнулись пациенты Сперри при предъявлении им визуальной информации. Сходные трудности они испытывали и тогда, когда в левую либо правую руку им вкладывали, не показывая, предметы. Информация из левой руки поступает з правое полушарие, а информация из правой руки в левое полушарие. Предметы, которые помещали для идентификации с помощью не вызывали трудностей при описании и назывались пациентами устно или письменно. Если те же самые предметы вкладывали им в левую руку, пациенты способны были только гадать, а часто вообще никак не могли описать то, что находится у них в руке. Однако если один из предметов, о котором пациент говорил, что он его не узнает, вынимался у него из руки и помещался среди десятка других предметов, он был способен затем узнать его на ощупь и извлечь его, опять же левой рукой, даже спустя несколько минут после первого опыта. Главным ограничением в действиях пациентов в данном случае было то, что они могли извлекать предмет только в том случае, если они на протяжении всего опыта использовали одну и ту же руку — они не способны были узнавать одной рукой предмет, идентифицированный другой рукой всего за несколько мгновений до этого.

Превосходство левого полушария над правым в целом спектре задач побудило многих людей рассматривать левую часть мозга в качестве «главного полушария», а правую часть мозга в качестве «второстепенного полушария». Это глубоко ошибочный взгляд. Если мы отвлечемся от вербальных способностей и обратимся к другим навыкам (например, пространственным), положение изменится очень существенным образом. Опыты Сперри и Богена в Калифорнийском технологическом институте показали, что правая рука, находящаяся под контролем левого полушария, оказалась неспособной ни сложить мозаику, ни нарисовать куб в трех измерениях, в то время как правая рука могла вполне удовлетворительно выполнять оба задания.

Имеются недавно полученные интересные свидетельства того, что правое полушарие, возможно, также более тесно связано со сферой эмоциональных переживаний. Повреждения в большинстве зон левого полушария сопровождаются ощущением потери, которое, очевидно, может появляться в результате любой тяжелой травмы, в то время как повреждения и большей части правого полушария иногда никак не проявляют себя с точки зрения эмоционального состояния больного.

После того как пациенты Сперри были несколько раз протестированы, они начали использовать различные стратегии, чтобы справиться с задачами, которые им предлагали для выполнения. Когда правому полушарию быстро предъявлялся красный или зеленый свет, пациент сначала просто строил догадки относительно цвета. По мере практики, однако, если правое полушарие увидело красный свет и услышало, что левое полушарие предполагало, что это был зеленый свет, оно заставляло пациента хмуриться и трясти головой. Это сигнализировало левому полушарию о том, что ответ был неправильным.

Хотя средства массовой информации всячески акцентировали внимание на проблемах, которые испытывали пациенты с расщепленным мозгом при выполнении сравнительно простых действий, Сперри нашел, что наличие двух отдельных полушарий скорее преимущество, чем недостаток. Он просил своих пациентов выполнить одновременно два взаимоисключающих задания с предъявлением двух разных визуальных материалов полушариям, и они вполне успешно справлялись с заданиями, словно выполняли каждое задание по отдельности. В отличие от них обычные люди сталкиваются с большими трудностями при выполнении таких заданий.